![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
aime_85Господи, я всегда думала что добиться выдающихся результатов можно только если искренне любить то, что ты делаешь. Я ошибалась. Ненависть и страх всё же куда более сильные мотиваторы. Я читаю отрывки из автобиографии Андре Агасси и у меня шерсть дыбом, мне хочется и плакать и рычать одновременно.
Автобиографическая книга Агасси (отрывки)
Перевод Юлии Ниткиной, опубликован в авторском блоге “С миру по Нитке”
The Times опубликовала отрывки из мемуаров Агасси. Поверьте, это совсем не о том, как он употреблял наркотики и соврал об этом. По крайней мере, не только о том. Еще хочу отметить, что литературной обработкой рассказов Андре занимался лауреат Пулитцеровской премии Дж. Р. Морингер.
Я открываю глаза и не понимаю, кто я, где я. В общем-то, в этом нет ничего необычного – в таком состоянии я провел полжизни. И все же, в этот раз все по-другому. Сейчас замешательство более пугающее. Более полное. Я осматриваюсь. Я лежу на полу, рядом с кроватью. Теперь я вспомнил. Ночью я переместился с кровати на пол. Я делаю так почти каждую ночь. Так лучше для спины. Слишком много часов, проведенных на мягком матраце, причиняют мне нестерпимую боль.
Я считаю до трех, а потом начинаю медленный и тяжелый процесс подъема. Со стонами я забираюсь на свою сторону кровати, потом сворачиваюсь в позу эмбриона, а потом переворачиваюсь на живот. Теперь я жду, жду, когда же кровь разбежится по венам. Я сравнительно молод. 36 лет. Но я просыпаюсь, будто бы мне 96. После двух десятков лет спринтов, резких остановок, высоких прыжков и трудных приземлений, у меня такое ощущение, что мое тело не принадлежит мне. Соответственно мое сознание тоже не принадлежит мне.
Быстро прогоняю в мозгу основные факты своей биографии. Меня зовут Андрэ Агасси. Мою жену – Штефания Граф. У нас двое детей – девочка и мальчик, пять лет и три. Мы живем в Лас-Вегасе, но сейчас мы в номере отеля Four Seasons в Нью-Йорке, потому что я играю на US Open-2006. Моем последнем Открытом чемпионате США. Фактически моем последнем турнире в жизни. Теннисом я зарабатываю на жизнь, несмотря на то, что я ненавижу его. Ненавижу с тайной темной страстью. И всегда ненавидел.
Когда этот последний кусочек самоидентификации ложится в мозаику, я перекатываюсь на колени и жду. Я шепчу: «Пожалуйста, пусть все это закончится». А потом: «Я не готов, чтобы все это кончилось».
Усталость этих последних дней просто ужасна. Кроме физического утомления, меня поглощает буря эмоций по поводу моего скорого ухода из тенниса. Сейчас прямо из центра утомления вырастает первая волна боли. Я хватаюсь за спину. Она целиком управляет мной. Я чувствую себя, будто кто-то прокрался ночью и прикрепил к моей спине блокиратор для автомобильного руля. Как я могу играть на US Open с этой штукой у меня на хребте?
У меня врожденный спондилолистез, это значит, что нижний позвонок смещен относительно остальных (это главная причина моей голубиной походки). С этим позвонком, который выбивается из общего ряда, остается меньше места для нервных стволов, которые проходят внутри позвоночного столба. Это значит, что при любом небольшом движении нервы защемляет. Добавьте к этому межпозвоночную грыжу, кость, которая растет в тщетных попытках защитить поврежденную зону, и этим самым нервам остается так мало места, что они начинают страдать клаустрофобией.
Когда их сдавливает, они посылают сигналы, и от боли, которая начинает пульсировать в моих ногах, у меня перехватывает дыхание, и я начинаю говорить что-то невразумительное. В такие минуты можно только лежать и ждать. Но иногда такое случается посредине матча. И тогда единственное лекарство – играть по-другому, бегать по-другому, все делать иначе. Именно в такие моменты у меня сводит мышцы.
Никто не любит изменений – но мышцы их вообще не выносят. Когда от них требуют изменений, мои мышцы присоединяются к восстанию спины, и вскоре все мое тело начинает войну против самого себя. Мой тренер, мой друг и человек, который заменил мне отца, Гил Рейес говорит, что таким способом мое тело заявляет, что оно больше не хочет играть.
Я отвечаю Гилу, что мое тело давно говорит об этом. А с января оно орет во весь голос. Мое тело не хочет уходить из тенниса – оно уже ушло. Мое тело уехало во Флориду, купило там дом и белые брюки Sansabelts.
Поэтому я постоянно веду переговоры с собственным телом и уговариваю его повременить с уходом пару часов тут, пару часов там. Большая часть этих переговоров сводится к уколам кортизона, который на время облегчает боль. Но перед тем, как кортизон начинает работать, он сам причиняет тебе боль. Вчера мне сделали один укол, поэтому сегодня я смог сыграть. Это был третий укол в этом году, тринадцатый в моей карьере, и пока что самый болезненный.
Врач, не мой постоянный врач, бесцеремонно велел мне занять нужное положение. Я лег на его стол, лицом вниз, и его медсестра спустила мои штаны. Доктор сказал, что ему надо воткнуть 18-сантиметровую иглу, чтобы попасть как можно ближе к воспаленному нерву. Но он не может попасть точно, потому что мои межпозвоночные диски и костяной отросток блокируют путь.
Его попытки взломать блокировку подбросили меня до потолка. Сначала он ввел иглу. Потом установил какой-то аппарат над моей спиной, чтобы видеть, насколько близко игла находится к нервам. Он маневрировал иглой, пробовал и так, и эдак, пока мои глаза не наполнились слезами.
Наконец, он попал. «В яблочко», – сказал он.
А потом ввел кортизон. Сначала жгло так, что я кусал губы. Потом стало нарастать давление, я почувствовал себя статуей, мумией. Из крошечного пространства в позвоночнике, где находятся мои нервы, будто выкачали весь воздух. Давление нарастало, и мне показалось, что моя спина сейчас взорвется.
Доктор сказал – давление свидетельствует о том, что лекарство работает. Прямо бальзам на душу, Док.
1977 год. Когда мой папа недоволен, случаются неприятности.
Мне семь лет, я разговариваю сам с собой, потому что мне страшно, и кроме меня самого меня никто не слушает. Вместе с выдохами я шепчу: «Просто уйди, Андре, просто сдайся. Опусти ракетку и уйди с корта, прямо сейчас. Разве это не будет раем, Андре? Просто уйти? Никогда больше не играть в теннис?»
Но я не могу. Не только потому, что мой отец Майк будет бегать за мной по всему дому с ракеткой. Что-то внутри меня, какая-то глубокая невидимая сила, не позволяет мне.
Я ненавижу теннис, ненавижу его всем сердцем, но я продолжаю играть, продолжаю все утро стучать мячом, весь день, потому что у меня нет выбора. Неважно, насколько мне хочется все это бросить – я не могу. Я постоянно умоляю себя остановиться, но продолжаю играть. Эта пропасть между тем, чего я хочу, и тем, что я делаю, похоже, и есть основа моей жизни.
В этот момент вся моя ненависть к теннису направлена на дракона – теннисную пушку, которую сделал мой извергающий пламя отец. Он усовершенствовал ее своими руками и установил на корте, который построил у нас во дворе в Лас-Вегасе.
Черный, как ночь, дракон на резиновых колесах – живое дышащее создание прямиком из моих комиксов. У него есть мозг, воля, черное сердце, и ужасающий голос. Засасывая в свое чрево очередной мяч, дракон издает серию тошнотворных звуков. Когда давление в его глотке усиливается, он стонет. Вот мяч медленно поднимается к его рту, и он визжит. А теперь он нацеливается своим смертельным выстрелом на меня и палит со скоростью 180 километров в час – в этот момент он издает кровожадный рев. Когда я его слышу, я всегда вздрагиваю.
Мой отец специально придал дракону устрашающий вид. Он удлинил ему шею куском алюминиевой трубы и сделал узкую алюминиевую голову, которая дергается, как от удара хлыстом, каждый раз, когда дракон плюет огнем. Еще он установил дракона на платформу высотой почти в метр и поставил его выше сетки, так, что дракон возвышается надо мной. Для своего возраста я маленький, но когда я стою напротив дракона, я выгляжу крошечным. Чувствую себя крошечным. Беззащитным.
Мой отец хочет, чтобы дракон возвышался надо мной, не просто для того, чтобы привлечь мое внимание и вызвать уважение. Он хочет, чтобы мячи, вылетающие из пасти дракона, приземлялись у меня в ногах так, будто кто-то сбросил их с самолета. Траектория полета мячей такова, что их практически невозможно принять обычным способом – я должен каждый раз бить по восходящему мячу, или он пролетает у меня над головой. Но моему отцу и этого недостаточно. «Бей раньше», – кричит он. «Бей раньше».
Мой отец все кричит по два раза. Иногда по три, иногда по десять. «Сильнее», – говорит он. «Сильнее». Но чего ради? Неважно, как сильно я бью, как рано выхожу на мяч – другой мяч все равно прилетает ко мне. Любой мяч, который я посылаю через сетку присоединяется к тысячам, которые уже покрывают корт. Не сотням. Тысячам. Они летят не меня нескончаемой волной. Я не могу сделать лишнее движение, не могу сделать лишний шаг, не могу повернуться. Я не могу сделать ни шага, чтобы не наступить на мяч. А наступить на мяч я не могу, потому что мой отец этого не выносит. Наступи на теннисный мяч моего отца, и он будет выть, будто ты наступил на его глазное яблоко.
Каждый третий мяч, посылаемый драконом, попадает в мяч, который уже лежит на земле – это вызывает сумасшедшие отскоки. Но в последнюю секунду я улавливаю, куда он полетит, успеваю выйти на него и резко перебить через сетку. Я понимаю, что это необычный рефлекс. Я знаю, что очень мало детей в мире могут хотя бы увидеть такой мяч, не говоря уже о том, чтобы ударить по нему. Но я не получаю ни удовлетворения от своих рефлексов, ни признания своих заслуг. Это то, что мне положено делать. Каждый удар ожидаем, каждая ошибка – провал.
Мой отец говорит, что если я буду бить 2 500 мячей в день, то за неделю их будет 17 500, а за год это число приблизится к миллиону. Он верит в математику. «Числа не врут», – говорит он. «Ребенок, который за год набивает миллион мячей, будет непобедим».
«Бей раньше», – кричит отец. «Черт побери, Андре, бей раньше. Набегай на мяч, дави на него».
дали буде...
Автобиографическая книга Агасси (отрывки)
Перевод Юлии Ниткиной, опубликован в авторском блоге “С миру по Нитке”
The Times опубликовала отрывки из мемуаров Агасси. Поверьте, это совсем не о том, как он употреблял наркотики и соврал об этом. По крайней мере, не только о том. Еще хочу отметить, что литературной обработкой рассказов Андре занимался лауреат Пулитцеровской премии Дж. Р. Морингер.
Я открываю глаза и не понимаю, кто я, где я. В общем-то, в этом нет ничего необычного – в таком состоянии я провел полжизни. И все же, в этот раз все по-другому. Сейчас замешательство более пугающее. Более полное. Я осматриваюсь. Я лежу на полу, рядом с кроватью. Теперь я вспомнил. Ночью я переместился с кровати на пол. Я делаю так почти каждую ночь. Так лучше для спины. Слишком много часов, проведенных на мягком матраце, причиняют мне нестерпимую боль.
Я считаю до трех, а потом начинаю медленный и тяжелый процесс подъема. Со стонами я забираюсь на свою сторону кровати, потом сворачиваюсь в позу эмбриона, а потом переворачиваюсь на живот. Теперь я жду, жду, когда же кровь разбежится по венам. Я сравнительно молод. 36 лет. Но я просыпаюсь, будто бы мне 96. После двух десятков лет спринтов, резких остановок, высоких прыжков и трудных приземлений, у меня такое ощущение, что мое тело не принадлежит мне. Соответственно мое сознание тоже не принадлежит мне.
Быстро прогоняю в мозгу основные факты своей биографии. Меня зовут Андрэ Агасси. Мою жену – Штефания Граф. У нас двое детей – девочка и мальчик, пять лет и три. Мы живем в Лас-Вегасе, но сейчас мы в номере отеля Four Seasons в Нью-Йорке, потому что я играю на US Open-2006. Моем последнем Открытом чемпионате США. Фактически моем последнем турнире в жизни. Теннисом я зарабатываю на жизнь, несмотря на то, что я ненавижу его. Ненавижу с тайной темной страстью. И всегда ненавидел.
Когда этот последний кусочек самоидентификации ложится в мозаику, я перекатываюсь на колени и жду. Я шепчу: «Пожалуйста, пусть все это закончится». А потом: «Я не готов, чтобы все это кончилось».
Усталость этих последних дней просто ужасна. Кроме физического утомления, меня поглощает буря эмоций по поводу моего скорого ухода из тенниса. Сейчас прямо из центра утомления вырастает первая волна боли. Я хватаюсь за спину. Она целиком управляет мной. Я чувствую себя, будто кто-то прокрался ночью и прикрепил к моей спине блокиратор для автомобильного руля. Как я могу играть на US Open с этой штукой у меня на хребте?
У меня врожденный спондилолистез, это значит, что нижний позвонок смещен относительно остальных (это главная причина моей голубиной походки). С этим позвонком, который выбивается из общего ряда, остается меньше места для нервных стволов, которые проходят внутри позвоночного столба. Это значит, что при любом небольшом движении нервы защемляет. Добавьте к этому межпозвоночную грыжу, кость, которая растет в тщетных попытках защитить поврежденную зону, и этим самым нервам остается так мало места, что они начинают страдать клаустрофобией.
Когда их сдавливает, они посылают сигналы, и от боли, которая начинает пульсировать в моих ногах, у меня перехватывает дыхание, и я начинаю говорить что-то невразумительное. В такие минуты можно только лежать и ждать. Но иногда такое случается посредине матча. И тогда единственное лекарство – играть по-другому, бегать по-другому, все делать иначе. Именно в такие моменты у меня сводит мышцы.
Никто не любит изменений – но мышцы их вообще не выносят. Когда от них требуют изменений, мои мышцы присоединяются к восстанию спины, и вскоре все мое тело начинает войну против самого себя. Мой тренер, мой друг и человек, который заменил мне отца, Гил Рейес говорит, что таким способом мое тело заявляет, что оно больше не хочет играть.
Я отвечаю Гилу, что мое тело давно говорит об этом. А с января оно орет во весь голос. Мое тело не хочет уходить из тенниса – оно уже ушло. Мое тело уехало во Флориду, купило там дом и белые брюки Sansabelts.
Поэтому я постоянно веду переговоры с собственным телом и уговариваю его повременить с уходом пару часов тут, пару часов там. Большая часть этих переговоров сводится к уколам кортизона, который на время облегчает боль. Но перед тем, как кортизон начинает работать, он сам причиняет тебе боль. Вчера мне сделали один укол, поэтому сегодня я смог сыграть. Это был третий укол в этом году, тринадцатый в моей карьере, и пока что самый болезненный.
Врач, не мой постоянный врач, бесцеремонно велел мне занять нужное положение. Я лег на его стол, лицом вниз, и его медсестра спустила мои штаны. Доктор сказал, что ему надо воткнуть 18-сантиметровую иглу, чтобы попасть как можно ближе к воспаленному нерву. Но он не может попасть точно, потому что мои межпозвоночные диски и костяной отросток блокируют путь.
Его попытки взломать блокировку подбросили меня до потолка. Сначала он ввел иглу. Потом установил какой-то аппарат над моей спиной, чтобы видеть, насколько близко игла находится к нервам. Он маневрировал иглой, пробовал и так, и эдак, пока мои глаза не наполнились слезами.
Наконец, он попал. «В яблочко», – сказал он.
А потом ввел кортизон. Сначала жгло так, что я кусал губы. Потом стало нарастать давление, я почувствовал себя статуей, мумией. Из крошечного пространства в позвоночнике, где находятся мои нервы, будто выкачали весь воздух. Давление нарастало, и мне показалось, что моя спина сейчас взорвется.
Доктор сказал – давление свидетельствует о том, что лекарство работает. Прямо бальзам на душу, Док.
1977 год. Когда мой папа недоволен, случаются неприятности.
Мне семь лет, я разговариваю сам с собой, потому что мне страшно, и кроме меня самого меня никто не слушает. Вместе с выдохами я шепчу: «Просто уйди, Андре, просто сдайся. Опусти ракетку и уйди с корта, прямо сейчас. Разве это не будет раем, Андре? Просто уйти? Никогда больше не играть в теннис?»
Но я не могу. Не только потому, что мой отец Майк будет бегать за мной по всему дому с ракеткой. Что-то внутри меня, какая-то глубокая невидимая сила, не позволяет мне.
Я ненавижу теннис, ненавижу его всем сердцем, но я продолжаю играть, продолжаю все утро стучать мячом, весь день, потому что у меня нет выбора. Неважно, насколько мне хочется все это бросить – я не могу. Я постоянно умоляю себя остановиться, но продолжаю играть. Эта пропасть между тем, чего я хочу, и тем, что я делаю, похоже, и есть основа моей жизни.
В этот момент вся моя ненависть к теннису направлена на дракона – теннисную пушку, которую сделал мой извергающий пламя отец. Он усовершенствовал ее своими руками и установил на корте, который построил у нас во дворе в Лас-Вегасе.
Черный, как ночь, дракон на резиновых колесах – живое дышащее создание прямиком из моих комиксов. У него есть мозг, воля, черное сердце, и ужасающий голос. Засасывая в свое чрево очередной мяч, дракон издает серию тошнотворных звуков. Когда давление в его глотке усиливается, он стонет. Вот мяч медленно поднимается к его рту, и он визжит. А теперь он нацеливается своим смертельным выстрелом на меня и палит со скоростью 180 километров в час – в этот момент он издает кровожадный рев. Когда я его слышу, я всегда вздрагиваю.
Мой отец специально придал дракону устрашающий вид. Он удлинил ему шею куском алюминиевой трубы и сделал узкую алюминиевую голову, которая дергается, как от удара хлыстом, каждый раз, когда дракон плюет огнем. Еще он установил дракона на платформу высотой почти в метр и поставил его выше сетки, так, что дракон возвышается надо мной. Для своего возраста я маленький, но когда я стою напротив дракона, я выгляжу крошечным. Чувствую себя крошечным. Беззащитным.
Мой отец хочет, чтобы дракон возвышался надо мной, не просто для того, чтобы привлечь мое внимание и вызвать уважение. Он хочет, чтобы мячи, вылетающие из пасти дракона, приземлялись у меня в ногах так, будто кто-то сбросил их с самолета. Траектория полета мячей такова, что их практически невозможно принять обычным способом – я должен каждый раз бить по восходящему мячу, или он пролетает у меня над головой. Но моему отцу и этого недостаточно. «Бей раньше», – кричит он. «Бей раньше».
Мой отец все кричит по два раза. Иногда по три, иногда по десять. «Сильнее», – говорит он. «Сильнее». Но чего ради? Неважно, как сильно я бью, как рано выхожу на мяч – другой мяч все равно прилетает ко мне. Любой мяч, который я посылаю через сетку присоединяется к тысячам, которые уже покрывают корт. Не сотням. Тысячам. Они летят не меня нескончаемой волной. Я не могу сделать лишнее движение, не могу сделать лишний шаг, не могу повернуться. Я не могу сделать ни шага, чтобы не наступить на мяч. А наступить на мяч я не могу, потому что мой отец этого не выносит. Наступи на теннисный мяч моего отца, и он будет выть, будто ты наступил на его глазное яблоко.
Каждый третий мяч, посылаемый драконом, попадает в мяч, который уже лежит на земле – это вызывает сумасшедшие отскоки. Но в последнюю секунду я улавливаю, куда он полетит, успеваю выйти на него и резко перебить через сетку. Я понимаю, что это необычный рефлекс. Я знаю, что очень мало детей в мире могут хотя бы увидеть такой мяч, не говоря уже о том, чтобы ударить по нему. Но я не получаю ни удовлетворения от своих рефлексов, ни признания своих заслуг. Это то, что мне положено делать. Каждый удар ожидаем, каждая ошибка – провал.
Мой отец говорит, что если я буду бить 2 500 мячей в день, то за неделю их будет 17 500, а за год это число приблизится к миллиону. Он верит в математику. «Числа не врут», – говорит он. «Ребенок, который за год набивает миллион мячей, будет непобедим».
«Бей раньше», – кричит отец. «Черт побери, Андре, бей раньше. Набегай на мяч, дави на него».
дали буде...
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2012-02-07 12:01 pm (UTC)Но, собственно, он ведь пишет о детстве. А дети они такие - эмоциональные и чувствительные.
Что касается "Разве так бывает?" - Да, увы, бывает. Я таких людей видела лично, и намного чаще,чем мне бы хотелось. Этот тест в ЖЖ мелькал у нескольких весьма авторитетных и практикующих психологов, которые, я думаю, если их спросить тоже подтвердят, что да, бывает, бывает и не такое, бывает и хуже.
Куда меньше в этой жизни людей, которые по настоящему понимают себя, занимаются любимым делом и счастливы в этом.
Быть успешным и быть счастливым - это далеко не одно и то же.